Дорогами войны — с песней

17

1 августа 2018 года коломенскому ветерану Борису Николаевичу Зарубину исполнится 91 год. На войну он попал в 17 лет и хорошо ее запомнил. Незадолго до празднования Дня Победы ветеран побывал в редакции «Ять». Земляк в подробностях рассказал, что такое война.

«Ночная тревога». В 1943 году юный Борис Зарубин прошел курс молодого бойца. «Пункт по подготовке молодых бойцов располагался на месте, где сейчас в Коломне находится главный собор, в одной из церквей, — рассказывает Б. Зарубин. — Туда я ходил целый год. Изучал стрелковое оружие, гранаты, правила рукопашного боя, нас учили ползать по-пластунски и окапываться».

После 17-летний Борис Зарубин немного послесарил на Коломзаводе, а осенью 1944 года его призвали в армию. «Двое членов призывной комиссии сомневались, отправлять ли нас с одногодками на войну, вроде еще юные. Но в итоге взяли», — говорит ветеран.

Так Борис Зарубин попал в учебный центр в Мытищах. Короткая подготовка, и его зачислили в полк гаубичной артиллерии.

«Через месяц в учебном центре объявили ночную тревогу, — вспоминает он. — Зажгли два зенитных прожектора, подали эшелон, в который мы погрузили орудия, а сами сели в вагоны. Куда мы ехали, никто не говорил. Мы думали: «Наверное, на фронт»».

Взяли в комсомол в вагоне. Путешествие на фронт Борису Зарубину отлично запомнилось. «Везли почему-то через Воронеж, потом на Киев, — говорит наш собеседник. — В Киеве наш эшелон переправили через Днепр. Помню, один берег высокий, другой низкий. Мост, конечно, был взорванный и сделан из брусьев наподобие шпал. Когда состав шел по нему, вагон качался из стороны в строну на полметра. Мы думали, сейчас рухнем в воду. Ну, ничего, обошлось».

В вагоне этого поезда Зарубина приняли в комсомол. «Нам раздали комсомольский устав, — вспоминает он. — Мы его изучили. И нас прямо в поезде приняли в комсомол, а кого надо — в партию. С комсомольцев и партийцев при Сталине был особый спрос…»

Везли предателей. Потом Львов. Туда артиллерийский полк приехал ночью. «Немцы закрепили осветительные ракеты на своих парашютах и медленно спускались на землю, — делится воспоминаниями ветеран. — Свет такой… бледно-мертвецкий, но очень яркий. Советские зенитчики сбивали их. Тут наш поезд остановился, и мы заметили слева от нас другой эшелон. Его вагоны были в колючей проволоке, внизу виднелись проемы для слива нечистот. Мы слышали, как пассажирам этого поезда запретили предпринимать попытки к бегству. Оказалось, в нем везли всякую нечисть — бендеровцев, предателей и прочих. Но никто из них и не пытался бежать».

Польский священник. Высадили артиллерийский полк на польской территории, в небольшом городке Сандомир. «Готовилось наступление на Сандомирский плацдарм для освобождения Польши, — поясняет ветеран. — Поставили задачу взять Краков. Говорят, красивый город, но я не видел его замки — не успел, сражались. Рассмотрел только островерхую церковь, в нее я с товарищами зашел после боя. Очень красивые витражи. В дверях стоял ксендз. Я удивился теплому приему. Польский священник встретил нас словами: «Добре, панове». Заходим, везде скамейки, они же сидя молятся. Мы сняли каски и пилотки…».

Взяли Краков. Вскоре артиллерийский полк вместе с другими войсками советской армии переправился через реку Вислу. Завязались бои за Краков. «Взяли его быстро, — делится воспоминаниями ветеран. — Вы видели киноленту «Майор Вихрь»? Все было как в этом фильме. Краков фашисты заминировали — хотели весь уничтожить. Но наши и польские разведчики, и немец один помог, сорвали этот план. Немец сообщил, где перерезать кабели высокого напряжения, чтобы город не взорвался.

А нас предупредили: из орудий старайтесь не стрелять, чтобы как можно меньше разрушить город, потому что красивые в нем строения».

После Кракова Борис Зарубин попал в Ополе. «Маленький городок, — говорит он, — как наше Щурово».

Включали немецкий марш. Наш герой в составе своего полка освобождал от фашистов весь юг Польши. «Я подносил снаряды, — делится ветеран. — Конечно, мы все могли заменить друг друга: каждый день же одно и то же…»

«Надо сказать, немцы — хорошие вояки, — продолжает он. — И строгий у них порядок. Если у них обед, то все едят, никто не воюет. Мы тоже в это время ели.

Утром и днем мы с немцами сражались. А вечером они подъезжали и включали неподалеку агитационную установку. Обращались к нам через громкоговоритель. По-немецки чего-то говорили. Да и ясно чего: сдавайтесь, сопротивление бесполезно. А потом включали марш из немецкого кинофильма. А как все стихнет, кричат нам издалека: «Русь «Катюшу!» Мы смеемся — сволочи, «Катюшу» нашу знают».

Женщины под пулями. Женщин в артиллерийском полку было около десятка — связистки и две медсестры, многие из Ивановской области. Самой старшей — 22 года, остальным не больше 20. «Очень доставалось медсестрам, — рассказывает наш собеседник. — Идет бой, они выносят раненых. И обязательно нужно вынести с оружием. Девчонка, ей 20 лет, силенок-то мало, но она одной рукой оружие раненого бойца несет, другой его за шинель тащит. Или первых раненых перевяжет, под пулями стащит их в воронку, к другим бежит. А после боя всех из воронок вытаскивает. Мы помогали, когда могли».

Военный быт. «Раз в неделю мы банили оружейный ствол, — продожает Б. Зарубин. — Балку на длинном шесте обматывали тряпьем и прочищали его. Иногда схалтурим (но это строго запрещалось) и керосином помажем — так легче чистить, жидкость съедала остатки пороха.

Вечером привозили снаряды, днем мы их расстреливали. Ящик примерно 80 кг, если бронебойные. Я не мог таскать, брал два снаряда подмышки, а потом еще два в ящике нес. Ребята, кто постарше, закидывали ящики на спину».

«Кормили хорошо, — рассказывает ветеран. — Утром каши с консервами, а то и чай, если сварить сумеют. Правда, мне часто этого не хватало — организм-то растущий. Вода — дефицит. Немцы травили или минировали колодцы. С дровами тоже было туговато: разбирали разрушенные сараи, чтобы погреться, а местные жители возмущались».

«Конечно, не высыпались. Спали чутко, обстановка заставляла, на ящиках и под открытым небом, даже зимой. Накрывались шинелями. Холодно, особенно в морозы, но нас не брали никакие простуды. Полагаю, у каждого в организме есть запас прочности, который включается в нужный момент и спасает», — считает рассказчик.


«Мыться негде. Когда нас сильно потрепали, прибыло пополнение. Пришел санитарный поезд — два вагона и паровоз, — вспоминает Борис Николаевич. — В первом раздеваешься, в другом дают кусочек мыла размером со спичечный коробок, моешься. Пар, тако-о-е блаженство! Дают несколько минут — на улице длиннющая очередь из солдат. Через месяц боя опять все в грязи и снова вши. Ведь теснота — мы часто сидели вплотную, чтобы согреться. Мужики курили, кто-то брился или анекдоты рассказывал, а кто-то вспоминал дом».

Коварные поляки. На границе с Германией немцы сильно сопротивлялись. «Но не только они, — делится ветеран. — Была армия Крайова, подчинялась временному польскому правительству, которое находилось в Лондоне. Днем она вокруг нас — помогает, а по ночам нас же и бьет.

Еще мы не любили уличные бои — они приносили много потерь. Идем по улице, фаустник (немецкий школьник) со второго этажа пустит снаряд в наш танк и убегает».

И кровь, и стыд. «Артиллерия подошла к Бреслау, — продолжает собеседник. — Советские войска форсировали Одер. Мы сжимали кольцо вокруг немецкой группировки. Помогала авиация. Но у нас потери: наводчика ранило осколком в пах. Бой идет. Мы его сняли с металлического сиденья, на орудие кто-то сел. Сестра бежит перевязывать. А солдат вцепился в рану, стыдно ему, молодому. Кое-как разорвали раненому брюки. Сестра взяла широкий бинт, наложила ваты и отправила наводчика в полевой госпиталь, который находился в радиусе километра от поля сражения».

Великая Победа. Как-то майской ночью радист артиллерийского полка поймал сигнал — Германия капитулировала. «Мы устроили салют из всех видов оружия, — рассказывает Борис Зарубин, — но на нашем участке еще шли бои. Лишь утром 6 мая мы увидели белые простыни, наволочки на окнах домов. Смотрим: к нам идут немцы, автоматы у них висят, гранаты. Сдались и стали требовать медпомощь, мы оказали. Потом попросили завтрак. А мы им: «Сами еще не завтракали». Позже пленных разбивали на группы по сто человек и куда-то уводили.

Помню, всю войну мы не думали ни о чем, только вперед, за Сталина! А за месяц до Победы все думали: дожить бы до Победы, посмотреть, какая будет жизнь у нас. Дожил!»

Борис Зарубин попал домой только в мае 1951 года, сразу после войны его отправили служить в Запорожье.

У каждой батареи артиллерийского полка, в котором служил наш герой, была своя песня. Борис Зарубин помнит ее до сих пор. По нашей просьбе ветеран спел один куплет. В его глазах стояли слезы. 


Никогда не видали друг друга
И не виделись даже во сне,
Но сроднила нас песня-подруга
Так, как только роднят на войне.
Батарея, моя батарея —
Неразлучная наша семья.
Пой гармошка, звени веселее,
Дорогая подруга моя…

Оставить комментарий

avatar